Последнего своего медведя он убил в прошлом году. Был тот двухсот каким-то по счету,- в точности мне узнать не удалось. А самому охотнику, Василию Ивановичу Тумашеву, шел тогда семьдесят четвертый от роду год.

Медвежатник

Как было множество раз до этого, сначала пришли к нему с просьбою чабаны: помоги, дескать, Василий Иваныч, косолапый пакостит, опять корову задрал. Старый охотник хворал, чувствовал себя неважно и поначалу отнекивался: к кому другому, мол, лучше бы обратились.

«Ходили уж,- говорят гости.- Без толку. Кому, кроме тебя, с медведем справиться?..»- «Ну что ж, тогда сорганизуйте лицензию».

Назавтра разрешение на отстрел зверя было уже получено. Ружьишко одолжил внук – свое-то осекаться стало. К вечеру Василий Иванович сидел у завала, под которым ‘медведь спрятал задранную буренку. Взял с собою и паренька-внука – помогать, если что.

– Глаза молодые, давай смотри в оба. Как придет зверь, меня растолкаешь. А пока издремму. устал.

Медведь пришел за полночь. Растормошил внук деда, да, видно, тот глаза плохо протер: пальнул в какой-то куст, приняв его за зверя. Правда, и темно было… У порол косолапый, только кусты и затрещали.
Решили повторить засаду. Приехали на следующий день к вечеру. Место для засидки облюбовали около большого камня, поближе к медвежьей захоронке. Зверь, видимо, голодный был, пришел рано, сумерки еще не сгустились. Подошел смело, не сделав даже контрольного обхода. Взял зубами тушу несчастной буренки

за голову и выдернул из-под завала, словно собака щенка. Потом зверь повернулся боком к сидящим. Этого момента и ждал охотник. Грохнул выстрел. Медведь надсадно рявкнул и покатился вниз по ложку.
Наутро охотник долго приглядывался к следам.

– На гривке надо поискать,- наконец сказал внуку.- Поднимешься на мотоцикле? А то меня чтой-то ноги плохо носят, когда я сам-то взберусь!

Внуков мотоцикл одолел-таки крутой подъем. Дальше в поведении деда внук ничего не мог понять, так как никаких медвежьих следов вроде бы и в помине не было. А тот все ходил вокруг да около, приглядывался к траве, к камням, кустики чуть ли не обнюхал.

– Ну-ка, пожди меня здесь,- сказал йотом.- А я вон в том ложку посмотрю. Да не шуми, а то зверя мне вспугнешь!

Потянулись долгие часы. Уже пошло время к вечеру, парня совсем сморило, как вдруг он услышал снизу ружейный выстрел. Глядь, там в логу огромный медведь ревет во всю глотку и бежит прямо на деда. А тот у большого валуна стоит, ссутулившись,- совсем маленький против медведя. Все ближе и ближе косолапый, а выстрела нет. Вот уж медведь лапу занес и навис над охотником. Страшно за деда стало так, что внук крепко зажмурил глаза. И даже после того, как грянул второй выстрел, долго еще не мог их открыть. «Все, тогда я подумал, пришел конец деду!»-позже рассказывал он знакомым.

А когда открыл глаза, сам себе от радости не поверил: стоит его дедушка у валуна, опершись о ружье, а рядом, прямо у ног, недвижная мохнатая туша.

Тумаши – так их зовут? на Маркаколе. Почти все в этом роду первоклассные охотники. С тех пор, как запретили охоту близ озера, сыновья, племянники и внуки Василия Ивановича укочевали в Красноярский край, где и работают теперь в охотнромхозах.

…Шесть десятков лет назад обосновался на озере в деревне Верхняя Еловка казак Иван Куприянович Тумашев. Его предки пришли в Сибирь еще с Ермаком и так и осели на Алтае. Сам Иван Куприянович к тому времени, как попасть на Маркаколь, прошел уже три войны. Воевал и с японцем, и с германцем. Наслужил полный бант Георгиевского кавалера – четыре креста и четыре медали. (В 1925 году, когда молодая Советская республика остро нуждалась в благородных металлах, он безвозмездно отдал государству свои золотые и серебряные Георгиевские кресты и медали, единственную свою ценность.) В гражданскую войну помогал Иван Тумашев красным партизанам. Белые собирались расправиться с ним, поэтому и перебрался он на новые места и осел с семьей на далеком Маркаколе.

Был Иван Куприянович умелым и азартным охотником. Разве что медведей не стрелял, а так от него добыча не уходила: на редкость метко бил дичь. Словом, понимал толк в охотничьей страсти. И когда деревенский поп стал выговаривать ему за старшего сына Ваську, что тот вместо молитвы в церкви по лесу с ружьем шастает, сына не корил.

А Василий сызмалу кроме охоты ничего и не признавал. Из-за нее вскоре поссорился с учителем церковно-приходской школы и бросил школу, не доучившись.

Зато с юности равных ему в охоте на Маркаколе не было. С первой пули – да так, что и шкурка цела,- добывал и сурка, и белку. Скоро стал ходить и на медведя, которого на Маркаколе тогда почти не били,- охотников не очень-то находилось.

Так стал Василий Тумашев профессиональным охотником. Всю округу на много верст кругом изучил, как старую свою бердану. И о звере и птице узнал все, что может знать только прирожденный таежный охотник. Много отменной пушнины сдал он государству, много мяса поставил больницам и общественным столовым.

На Великой Отечественной войне служил он, конечно, в подразделении снайперов. Ушли на фронт и его младшие братья – Павел и Петр. Павел погиб. Петр вернулся раненый. А самого Василия Ивановича с войны привезли – ходить не мог. После тяжелого ранения (был поврежден позвоночник) долго лежал в госпитале. От ближайшей пристани на Иртыше более двухсот верст везли его на телеге до родной деревни. Сопровождала раненого палатная сестра.

Дома, в избе своей, почти год пролежал он недвижимым: ничто не помогало. Послевоенные годы были голодные, а в избе дети – шесть душ, мал, мала меньше. Жена умерла, надорвавшись на непосильной работе. Наверное, долг перед детьми и спас, да еще и старая любовь – охота . Рядом, за стенами, сладко дышала своими запахами тайга, пробуждая волю к жизни.

Только-только стал охотник немного двигаться, как попросил вынести себя на воздух. Была весна. Лежал на овчине, дыша полной грудью, собираясь с силами. А потом попросил старшего сына подсадить себя на лошадь. Подсадили… и он поехал на охоту. Согнувшись от боли, сидел в седле, доехал до недалеких сопочек, и там «посурковал» с сыном – убил несколько зверьков. Так его с тех пор и возили на охоту – подсадят в седло, а на месте ссаживают. Помогали, пока совсем не выздоровел. Охота вернула к жизни. Вскоре Василий Иванович пошел уже на медведя.

Говорят, на ловца и зверь бежит. А почему именно на ловца? Да потому что знает ловец, где ходить, чтобы на него зверь выбежал, чует. Это чутье, как и любой талант,- от природы.

К Василию Ивановичу эта пословица как нельзя лучше подходит. Неизменно удачлив он в охоте. Но кто лучше его и знает здесь зверя?!

Тут, в алтайских горах, медведя не окружают в берлоге, чтобы потом, вытравив собаками, застрелить в несколько стволов. Тут охота куда труднее: как говорят, «на гольцах да на узирку». То есть надо подобраться к зверю по голому месту, где не за всякий камень схоронишься,- а ну попробуй-ка! Гигантской силе, ловкости, чутью и осторожности зверя противостоит лишь умение охотника да ружье, зачастую плохонькое, из которого второй раз, если зверь кинется на «обидчика», редко кто успевает и выстрелить. Да и второй пулей, если не попадешь медведю точно в лоб, то не свалишь зверя и как есть задерет. Недаром столько охотников – а среди них бывали и опытные – погибло в медвежьих лапах. Вот что такое – охотиться) здесь на медведя.

И еще одно: почти всегда на зверя идут вовсе не ради спортивного, так сказать, удовольствия, а – по необходимости: чтобы спасти от гибели домашний скот или, случается, даже людей. Никак нельзя путать такую охоту с браконьерством – она порождена, жизненной необходимостью. Хочешь жить в дикой тайге по соседству с медведем, умей обороняться от него.

– Медведь – вовсе не то благодушное существо, каким его часто изображают в сказках да в байках,- говорил мне младший брат Василия Ивановича Петр Иванович Тумашев, сам имеющий на счету двадцать пять убитых медведей.- Это зверь в полном смысле слова. Страшный зверь. Ни у кого я не видал такой лютой злобы в глазах, как у преследующего тебя медведя. Как бы даже гипнотизирует он этой невиданной злобой, недаром многие звери при нем цепенеют от страха, теряют способность двигаться.

Весь интерес охотника – перехитрить зверя. Подобраться к нему в упор на выстрел. Василий Иванович, замечу, однажды на семь шагов подошел…

И все разные они, звери. Есть любопытные, все им интересно в лесу, и на человека интересно взглянуть. Есть мужественные: стрельнешь в него, а он, хотя знает, что угрожает смертельная опасность, не спеша, с достоинством удалится. Есть и трусы: убегает от тебя до последних сил, за десятки километров,- мы специально за одним следили, так он не меньше двадцати пяти верст отмахал да все по горам, такие лога перемахивал!.. Есть агрессивные, но без причины на человека не нападающие. А есть и самые опасные – людоеды, которые нападают на человека, когда вокруг пищи полным-полно.

До войны еще был недалеко от Маркаколя такой случай. Унес медведь женщину. Ночью пришел, когда она охраняла отару. Сгреб в охапку и унес к речке. Чабан в юрте сидел, только крики и слышал, а сам побоялся выйти, да, и не вооружен был. Женщина была на сносях, и вот она погибла. Ужас произвел этот случай на всех чабанов в округе, а пуще всего – на женщин.

Председатель райисполкома срочно вызвал Василия Ивановича Тумашева. «Быть с оружием»- значилось в телеграмме. Поехал охотник на стойбище. Несколько дней искал вокруг медведя-людоеда, но, видно, попался очень осторожный зверь, так и не встретился. Хотел уж было домой возвращаться, как новый случай. На этот раз медведь днем пожаловал прямо к пасущейся отаре овец. Неподалеку на камнях сидел чабан, слышит, сзади кто-то сопит, подумал – бык, еще и камчой огрел, а это – медведь. Схватил он чабана и стал в лапах вертеть, не опуская на землю. Человек потерял сознание. Очнулся, медведь с ним «играет». То головой вниз повернет, то головой вверх. И не вырваться никак. Тут на пригорок выехал на лошадке другой чабан, его сосед. Увидел, что творится, и закричал от ужаса. Л помочь ничем не может, хотя и ружье есть как стрелять? И пастух, бывший в лапах у зверя, тоже закричал. Должно быть, медведь не предполагал, что его жертва еще жива, потому что на этот раз выпустил человека из когтей, отшвырнув его в сторону. (Два месяца после чабан пролежал в больнице, но так и не смог оправиться от потрясения – умер.)

Вновь стал Василий Иванович искать медведя. Нашел через два дня. И как угадал: медведь опять направлялся к чабанскому, стойбищу. Дело было под вечер. «Гляжу,- рассказывал он,- зверь по ту сторону реки шаперится. Точно к отаре идет, вызнал что где. Стрельнул я, попал. Заворочал он головой, зазыркал глазками по сторонам: откуда, мол? Меня не видит, я за камнем спрятался. А гильзу тут как назло заклинило в ружьишке. Стал шомполом выбивать да и обронил. Загремел шомпол по камням. Он сразу услышал и прямиком ко мне. Едва успел второй патрон дослать, навис уже! Здоровуш-ший чертило! В лоб второй пулей попал, себе на ноги свалил… Отдышаться не успел, вдруг топот, крик, шум. Что такое? Селевой поток? А эт-то с хребта целая конница чабанов ко мне скачет. Человек двадцать! Окружили, медведя тормошат. «Тот самый,- кричат.- Ай, Васька, молодец! Ай, пошли к нам!»-«Подождите,- отвечаю,- ободрать же надо».- «Ай, потом! Сначала чай нить, бесбармак кушать!» – Уцепили медведя на аркан и мигом унеслись, волоча его двумя лошадьми за собой… Сижу я в юрте, чай пью, бесбармак уж сварился, а их все нет. На второй день только и вернулись. От медведя моего одна голова осталась да лохмотья вместо икуры. По всем стойбищам его, оказывается, гроволокли, чтобы народ успокоился, своими лазами увидел, что покончено с людоедом».

Случаи такие бывают крайне редко, но все же бывают. В другой раз довелось Василию Ивановичу встретиться с косолапым людоедом после войны, в пятидесятых годах.

Тогда у Маркаколя стояли геологи. Было в партии двое студентов, молодых ребят. Отработали они практику, уже домой собирались, и напоследок решили на охоту сходить. И пропали. Долго их искали. Нашли по птицам, которые скопом кружились над зарослями тундровой березки.

Позвали Василия Ивановича. Охотник взял с собой семнадцатилетнего сына, тот не раз уже ходил на медведя. Излазили они все окрестности, но следов зверя не нашли. А были с медвежатниками две собачонки. Как-то ночью перед самым сном вдруг одна собачонка странно так забрехала – мелко-мелко зачастила и тонким визгливым голоском, да и вдобавок прямо в изголовье забилась. Потом вторая собака залаяла и тоже испуганно. За день намаялся Василий Иванович, но все-таки заставил себя скинуть край покрывала с головы.

Луна близко светила сквозь темнеющие пихты. Вдруг закрыла ее какая-то тень. Охотник схватился за ружье сына растолкал. Тень сливалась с силуэтом скалы, и рассмотреть, кто это, было невозможно в плотных сумерках. Но вот тень покачнулась, надвинулась, и стало ясно, что это огромный, вставший на дыбы медведь.

Разом прозвучали два выстрела, вернее слились в один. Ни отец, ни сын даже не заметили, что выстрелили в зверя одновременно. После уж обнаружили, что оба попали в сердце. Нашли в медведе и старую пулю, которой его ранили геологи. По ней и узнали, что это тот самый медведь-людоед.

«А ведь, верно, к нам шел и собак даже не побоялся,- рассказывали потом.- Как знал, что мы за ним охотимся».

Что ни медведь, то история. Долго можно было бы рассказывать эти истории. Не раз выручал Василий Иванович попавших в трудное положение охотников, рискуя своей жизнью. Приходилось спасать от медведя и собственных сыновей, которые со школьных лет уже ходили на зверя. Впрочем, о риске и речи-то, должно быть, никогда не было. Жизнью – полнокровной, яркой, захватывающей – всегда была охота.
Редко теперь ездит старый охотник в горы. Но, бывает, выбирается все ж таки на охоту в свои заветные места, к отрогам хребта Сарым-сакты, к его главной вершине Беркуттау. Здесь берет свое начало река Путичная. Серебристой лентой причудливо вьется она меж угрюмых скалистых теснин.

Здесь жил до последнего времени его медведь.

Впервые Василий Иванович встретил этого зверя, когда медведю было года четыре. Огромный был медведище! «Стрелил я его тогда, но не свалил. Крепок на рану оказался. Осторожен стал – не подойдешь!… Зверь, он ведь с разумом, понятлив. Порой диву даешься его хитроумности… Ученые толкуют про инстинкт какой-то, да где уж им, книжникам, медвежью душу знать? Не-ет, зверь, он сообразительный!..»
После той охоты Василий Иванович много раз встречался со своим медведем. Как ни старался перехитрить зверя, тот всякий раз разгадывал его замысли и уходил невредимым. Между ними возникло что-то вроде соревнования на смекалку, которое длилось из года в год. Медведь ни в чем не уступал человеку, и порой охотнику казалось, что зверь просто забавляется с ним.

Как-то зимой приехал в очередной раз Василий Иванович к реке Путичной. Стал биваком у знакомого камня. Слышит: над вершиной Беркуттау грохот. А потом и вертолет вынырнул из-за пика, развернулся и скрылся за хребтом. Гулкими щелчками раздались оттуда выстрелы. Кого это они там?..

Наутро не утерпел старый охотник, подседлал коня и поехал к тому месту, где кружил самолет. Подъем был трудным: гора-то как стена. Добрался к полудню. Смотрит, земля темнеет на склоне перевала. Так низко летал вертолет, что сдувал снег потоком воздуха от винта. В одном месте заметил пятна крови, и тут же, на плите,- темный, с проседью, кусок медвежьей шерсти. Следы крови привели к высоким отвесным скалам: под ними зверь укрывался от выстрелов с вертолета. По отпечаткам огромных лап узнал своего старого знакомца.

– Ну, охотнички, рас-ту-ды их!..- возмущался он, рассказывая об этом случае.

Последняя встреча с медведем произошла неожиданно. Однажды Василий Иванович поехал сурковать к реке Путичной.

– …Только примостился у камня,- вспоминал он,- саженях в десяти у норы, слышу, ниже меня плитовпик забрякал. Подумал, сами по себе камушки сыплются, но тут опять плитки зазвенели. Там слева глубокая промывина тянулась, решил заглянуть в нее. Подошел осторожно, а на дне он! Сразу по масти я его узнал. Тут медведь поднимать голову начал. Я присел, в стволе меняю дробовой патрон на пулевой. А зверь вдруг как вымахнет на противоположный край рытвины! Видно, сердцем почуял опасность, ветер-то от него был.

Тут зверь вдруг прямо на меня взглянул, увидел. Только недолго мы рассматривали друг друга. Прыжок, другой – и медведь скрылся за высокой кромкой промывины. Когда я справился с патроном, он уж далеко был…

Этот рассказ охотника я записал тогда, когда сам Василий Иванович еще не знал, что эта встреча с медведем окажется последней. Позже мы увиделись снова. Тумашев выглядел каким-то потухшим, словно внутри у него что-то надломилось. Я спросил о здоровье, делах.

– Плохие наши дела,- ответил старый медвежатник.- Лонись собрался было в Путичную, да не доехал. В Курчуме табунщики повстречались, заехал чайку попить. Ребята поведали мне, что двумя неделями раньше медведя петлей словили. На тропе ставили, да сразу-то не проверили. Зверь, рассказывают, ту лесину, за которую трос был привязан, зубами перегрыз, да на себя и уронил. В два обхвата лиственница-то была… Зазря медведя загубили… По приметам, тот самый был, с которым я в последние годы встречался да добыть не мог. И что за мода у людей пошла – то вертолетами, то петлями зверя теснят! Нет бы один на один выйти, по-честному…

Сколько раз встречался охотник с этим своим медведем! Сколько раз смотрели друг другу в глаза – издалека, правда, и расходились ни с чем! «Узнавал он меня всегда. Посмотрит, посмотрит – и уйдет».

И вот теперь нету того медведя. И лишь один человек на земле еще про него помнит…

Оставить комментарий